- Ох, как я вас понимаю! - вздыхает Владислав Васильевич, как-то особо значительно поглядывая при этом на меня.

Мы сидим втроем: Анисья еще утром ушла в Красногорье за продуктами и, судя по всему, явится навеселе. А сейчас - тихий вечер, переливы красок в спокойной Двине, далекий пароходный гудок.

- "Иван Каляев" идет, - почему-то объявляю я.

- Матушка говорила, что была знакома с Каляевым. - И снова в голосе Калерии Викентьевны мне отчетливо слышится странная печаль. - Она всегда называла его только по имени, только Ваней, а познакомились они в Москве, в дни коронации, на которые гимназист Каляев тайком приехал из Нижнего. И мама была свято убеждена, что Каляев не убивал великого князя Сергея Александровича, а лишь казнил его за ходынский ужас.

- Странный парадокс истории, - каюсь, я тогда сморозил глупость. Рядовой эсеровский боевик удостоен почета и бессмертия, тогда как его непосредственный руководитель и организатор покушения на великого князя Борис Савинков - бесчестья.

- Не окажись Савинков по ту сторону баррикад...- начинает Владислав, но тут же меняет собственное объяснение: - Право суда принадлежит победителям. Это аксиома истории.

- Это - наше объяснение, а не аксиома, Владислав Васильевич. - Баба Лера несогласно трясет головой. - А суть, как мне кажется, в том, что мы воспринимаем Ивана Каляева, прежде всего, как искренне уверовавшего и во имя этой веры идущего на смерть. А в его руководителе видим лишь пастыря, то есть человека, волей своей направляющего искреннюю, а потому и святую веру исполнителя. Людям органически свойственно поклоняться подвигам и заведомо настороженно, если не недоверчиво, относиться к тем, кто вкладывал в руки героя оружие и подталкивал его. Заметьте, люди никогда не приходят в ажиотацию по рациональным поводам: эмоции управляются только иррациональным началом. И поэтому я категорически продолжаю утверждать, что нам необходима новая вера. Необходима!