До этого она не только не стремилась к детям - она сторонилась их; понадобилось качественное изменение ее взглядов на мир, Россию, историю ("прозрение", как она сама определила), чтобы Калерия Викентьевна перестала замыкаться в себе самой со своими мыслями. Понадобилось заблудиться, чтобы выйти к людям, и это было еще одним превращением Калерии Викентьевны Вологодовой в простую, почти сельскую, если не жительницу, то учительницу бабу Леру.

- Самой трудной была первая встреча, - вспоминала она часто. - Не потому, что "первая", поймите, а потому, что пришла я не в учреждение, не в школу - я пришла непосредственно к детям, которых по моей просьбе собрали с помощью Владислава Васильевича. Случилось это на окраине Красногорья, а потом дети стали сами приходить ко мне, и мы жгли костры во-он на той возвышенности, что на берегу. Там теперь Аниша моя лежит, на месте тех костров...

Мы сидим на крыльце, где так любила по старой, может быть, еще детской привычке сидеть Анисья. Это наша последняя встреча, но мы еще не знаем об этом - ни я, ни баба Лера. Не знаем, хотя уже нет ее, Аниши, умершей в начале года, и нет Грешника, навеки шагнувшего за порог. С той поры баба Лера живет одна, если - со вскрытия Двины - не считать случайных гостей, регулярных, хотя и не частых, наездов Владислава да моего месячного отпуска.

- Как же она одна-то следующую зиму переживет, Владислав?

- Не будет она одна, не будет. Я ей очень милую старушку подыскал, бывшую учительницу. Сейчас старушка внучатами занята, а разъедутся внучата к сентябрю, и перевезу я ее к бабе Лере. С ней детально все обговорено, но баба Лера ничего не знает, и ты, гляди, не проговорись: я не сюрприз ей хочу сделать, я врасплох ее захватить хочу, а то ведь и закапризничать может, если мы ей время на размышления оставим.