- Какие же они чужие? - наивно сказала Варя. - Они же комсомольцы! Я должна с ними разговаривать.

- Все равно, - сказал Добряков, - я страдаю...

Варя засмеялась.

Она не могла привыкнуть не смеяться над мужем. Она всегда смеялась. Правда, беззлобно, любя.

Но Добрякова эти чуть заметные насмешки раздражали все больше.

Этот смех, казалось ему, разделяет их. Он не чувствует, что жена близка ему, что она под веселую руку не высмеет его когда-нибудь и при посторонних людях.

И если раньше ему нравилась ее самостоятельность, то теперь эта самостоятельность угнетала его.

Добряков сказал однажды:

- Я не чувствую, что я женатый. Я как будто замужем. Ты не слушаешь меня.

- А что слушать? Говори - буду слушать...

Она опять смеялась. А он все мрачнел. И мрачно сказал:

- Я же тебе говорю - не бегай. Не разговаривай с другими парнями...

- Да ты что, с ума сошел, что ли? Я работать должна...

- А я говорю - не надо. Можно и не работать в крайнем случае. Я и сам хорошо получаю.

- Вот так так! - сказала Варя. - И это называется комсомолец, бывший групорг! Да таких из комсомола надо исключать.

- Исключай! - закричал вдруг Добряков. - А я тебе говорю - не бегай! Я тебе приказываю...

- Вот как? - удивленно протянула Варя. - Да ты, оказывается, строгий муж! Чего доброго, ты бить меня начнешь...

- А ты не выводи из терпения...

Помолчали.

- Ну ладно, - сказала Варя, - брось дурака валять! Что это за новости? Мы с тобой комсомольцы, Васюк. Получается, что ты меня ревнуешь...

- Не ревную, - сказал Добряков, - а просто не хочу. Я тебе муж. При чем тут ревность?

Этого последнего слова он боялся. Это страшное слово. Это только мещане могут ревновать. А он не мещанин. Он комсомолец. И он просто хочет, чтобы жена любила его так же, как любит он ее.