- Мать,- кричит он,- шла бы ты в шалаш! Пускай жара спадет, потом покосишь.

Василиса не отвечает.

- Мама,- услышав Петра, кричит Настя,- иди ставь обед, сейчас все придем!

Василиса поднимается и подходит к Петру.

- Сил нету,- печально говорит она ему и вздыхает.- Износилася. Думала, помогу, ан нет.

- Ты чего, мать? - спрашивает Петр.

- Я отойду, ты не думай. Вот полежу и отойду, а завтра сама своя буду. Это с непривычки, уж год не косила.

Согнувшись, она уходит к шалашу, и все трое - Василий, Настя и Петр смотрят ей вслед.

- Давай перекурим! - кричит Василий Петру.

Петр подходит к нему и, зажав руками котелок, долго пьет. Потом сдувает со лба капли нависшего пота и садится.

- Чего это с матерью? - спрашивает Василий.

- Старая,- обычным голосом отвечает Петр.- Сколько ей лет?

- На два года моложе меня была.

- Старая,- повторяет Петр.

Поздно вечером они сидят у костра и пьют после ужина чай. Костер то взвивается вверх, и тогда на каждом из них, как одежда, отчетливо видна усталость, то снова сникает. За шалашом, в темноте, собака звучно вылизывает из банки остатки консервов. Ночь ложится на деревья, на скошенную траву, и только на костер, боясь обжечься, она лечь не решается. Костер от этого гоношится, подпрыгивает.

Они долго не спят: начало сенокоса положено, первый день прошел как надо, и все это живет в них ближними, еще не улегшимися чувствами.

- Пора укладываться,- говорит наконец Василий.- Копен девять за день накосили, и то ладно.

- Нет, больше,- быстро поправляет Настя, она всегда говорит быстро.- Я одна копен пять намахала.

- Хорошо бы больше,- откликается Петр.

- Завтра поторапливаться надо.- Василий поднимается.- Ненастье будет.

- Какое еще ненастье? - настороженно спрашивает Василиса и смотрит на Петра.

- Собака траву ела,- говорит Василий Петру.- Примета верная.