Мог ли он, Теркин, быть судьей?

Он ей верил; факты налицо. Рудич - мот и эгоист, брюзга, важнюшка, барич, на каждом шагу "щуняет ее", - она так нарочно и выразилась сейчас, по-мужицки, - ее "вульгарным происхождением", ни чуточки ее не жалеет, пропадает по целым ночам, делает истории из-за каждого рубля на хозяйство, зная, что проиграл не один десяток тысяч ее собственных денег.

И все-таки он не мог и не желал быть судьей... Его начинало раздражать то, что время идет и они тратят его на перебирание всех этих дрязг.

- Ну его к Богу! - на вытерпел он. - Твоя добрая воля, Сима, поступить, как он того заслуживает, твой супруг и повелитель; не желаю я, чтобы ты так билась! Положи себе предел, - дольше терпеть постыдно!

- Еще бы! - громко выговорила она и, не оглянувшись назад, обняла его за шею и поцеловала долгим беззвучным поцелуем.

Голова его затуманилась.

- Все, все я сделаю!.. - шептала она ему на ухо, не выпуская его руки. - Обо мне что сокрушаться!.. Тебе бы только была во всем удача.

Она вдруг опустила голову и заговорила гораздо тише, более жидким звуком, тоном девушки, немного отрывочно, с передышками.

- Отец совсем плох... Доктор боится - ему до осени не дотянуть. Я у них теперь чаще бываю, чем в прошлом и позапрошлом году.

- Когда он заболел? - перебил ее Теркин.

- Второй год уж... Сердце, ожирение, что ли, одышка, целыми ночами не спит... Водянка начинается... Жалко на него смотреть...

- А мать как?

- Она еще молодцом. Ты бы и не сказал, что ей за пятьдесят... Разумеется, и она мается ночи напролет около него.

- С тобой он как?

- Ласков... Простил давно. Муженька моего он сразу разгадал и видит, какие у нас лады... Я ему ничего не говорю про то, что мои деньги Рудич проиграл. Ты знаешь, Вася, в нашем быту первое дело - капитал. Он меня обвинит и будет прав. Еще добро бы, я сразу души не чаяла в Рудиче и все ему отдала, - а то ведь я его как следует никогда не любила... нужды нет, что чуть не убежала из родительского дома.