Немая стала понимать. И когда она совсем все поняла, глаза ее, синие, испуганные, загорелись таким нечеловечес-ким страданием, такая в них отразилась боль, что милицио-нер осекся. Немая смотрела на брата. Тот побледнел и за-мер -- тоже смотрел на сестру.

-- Вот теперь скажи ему, что он дурак, что так не делают нормальные люди... Братья ваши небось не сделали бы так.

Немая вскрикнула гортанно, бросилась к Степану, по-висла у него на шее.

-- Убери ее, -- хрипло попросил Степан. -- Убери!

-- Как я ее уберу?..

-- Убери, гад! -- заорал Степан не своим голосом. -- Уве-ди ее, а то я тебе расколю голову табуреткой!

Милиционер вскочил, оттащил немую от брата... А она рванулась к нему и мычала. И трясла головой.

-- Скажи, что ты обманул ее, пошутил... Убери ее!

-- Черт вас!.. Возись туг с вами... -- ругался милиционер, оттаскивая немую к двери. -- Он придет сейчас, я ему дам проститься с вами! -- пытался он втолковать ей. -- Счас он придет! -- Ему удалось наконец подтащить ее к двери и вы-толкнуть. -- Ну, здорова! -- Он закрыл дверь на крючок. -Фу-у... Вот каких делов ты натворил -- любуйся теперь.

Степан сидел, стиснув руками голову, смотрел в одну точку -- в пол.

Участковый спрятал недописанный протокол в полевую сумку, подошел к телефону.

-- Вызываю машину -- поедем в район, ну вас к черту... Ненормальные какие-то.

А по деревне, серединой улицы, шла, спотыкаясь, немая и горько мычала -- плакала.

Летит степью паровоз. Ревет.

Деревеньки мелькают, озера, перелески... Велика Русь.

Максим

Максиму Воеводину пришло в общежитие письмо. От матери.