Тамаре неловко стало.

Игнат был доволен.

Вера потащила Тамару на улицу, мыча ей что-то на ходу.

...Выпили маленько.

Ермолай склонился головой на руки, сказал с неподдель-ной грустью:

-- Кончается моя жизнь, Игнаха. Кончается, мать ее... А жалко.

-- Почему такое пессимистическое настроение?

Отец посмотрел на сына.

-- А ты, Игнат, другой стал, -- сказал он. -- Ты, конечно, не замечаешь этого, а мне сразу видно.

Игнат смотрел трезвыми глазами на отца, внимательно слушал.

-- Ты вот давеча вытащил мне сапоги... Спасибо, сынок! Хорошие сапоги...

-- Не то говоришь, отец, -- сказал Игнат. -- При чем тут сапоги?

-- Не обессудь, если не так сказал, -- я старый человек. Ладно, ничего. Степка скоро придет, брат твой... Он плотни-чает. Ага. Но, однако, он тебя враз сломит, хоть ты и про физкультуру толкуешь. Ты жидковат против Степана. Куда там...

Игнат засмеялся: к нему вернулась его необидная весе-лость-снисходительность.

-- Посмотрим, посмотрим, тятя.

-- Давай еще по маленькой, -- предложил отец.

-- Нет, -- твердо сказал Игнат.

-- Вот сын какой у тебя! -- не без гордости заметил ста-рик, обращаясь к жене. -- Наша порода -- Воеводины. Сказал "нет" -- значит, все. Гроб. Я такой же был. Вот Степка скоро придет.

-- Ты, отец, разговорился что-то, -- урезонила жена ста-рика. -- Совсем уж из ума стал выживать. Черт-те чего мелет. Не слушай ты его, брехуна, сынок.

Пришли Вера с Тамарой. Тамара присела к столу, а Вера начала что-то "рассказывать" матери. Мать часто повторяла "Ну, ну... Батюшки мои! Фу ты Господи!"

-- Не такой уж ты стал, Игнаха. Ты не обижайся, -- по-вернулся он к Тамаре. -- Он сын мне. Только другой он стал.