Любовь - это ясновидение, это не ослепление. Он знал, что Люба - не Евдокия, но Евдокия хоть своих не трогает, живет в свое удовольствие, а эксперименты ставит на учениках, Люба же искренне верит в любую чепуху... И тем не менее сердце вываливается (от любви). Пора! Он хотел выжечь в себе такие вопросы к жене: "Ну как там, на высоте безысходности, - кислороду хватает? Голова не кружится?" - но, к сожалению, сигареты были слабые, не выжигали ядовитые слова. Тут бы подошла едкая махорка, которая - пусть вместе со здоровьем - разрушила бы и ненужные мысли.
Люба лежала в ванне с томиком Кушнера в руках. Она виновато посмотрела на мужа и сказала:
- Хотя его и зовут Скушнер, но мне понравился.
- Где ты его взяла?
- В одном доме... у Лиды, ты ее помнишь, наверное, на первом курсе она с нами начинала, а потом ушла в академ. И еще там был один сценарист, то есть драматург! В общем, он хочет пьесу написать о высоте безысходности. В восторге: "Какой сюжет, какая жизнь у нас в Перми богатая!"
- Он сам-то не хочет быть героем пьесы? Я из него инвалида сделаю! Это так сценично, украсит пьесу... коляска никелированная. Лицо в синяках.
Юрий прошел на кухню и там смел все, что было в холодильнике. (Он не понимал тех, кто от расстройства не ест.)
Люба неслышно приблизилась сзади и положила голову на плечо.
- Да этот сценарист... его жена бросила! Как он говорит: "единоутробная жена". А все - с неудавшейся жизнью - хотят, наверное, это и дальше распространить. - Люба давала понять, что она все понимает...
Юрий подрабатывал через ночь в "Эдеме" - ночном баре (вахтером или вышибалой, что одно и то же). Он сказал:
- Завтра у нас зарплата - набросай список, я на Гачу заеду, поверблюдствую опять, все привезу. - Он посмотрел в окно.