— Митя, — сказал папа.
— Фёдор Ёшкин, — сказал небритый парень.
— Милованов, — сказал хозяин большого чемодана с наклейками.
— Торий Иванович Грачёв, — неохотно, но важно объявил папин сосед.
— Не сочтите за подковырку, — спросил Милованов, — почему вы Торий?
— Мои родители — химики, — сухо объяснил Грачёв, — и в знак уважения к Периодической таблице элементов выбрали мне имя по ней.
— Значит, вы вполне могли бы стать Азотом или Алюминием? — пошутила мама. Грачёв ничего не ответил.
5
Мы с Кышем смотрели в окно на огромные зелёные волны гор по обеим сторонам шоссе.
Неожиданно шофёр затормозил, съехал на обочину, а Василий Васильевич вышел из машины, подошёл к серому камню с красной наискосок полосой, постоял около него, наверно, целую минуту, и мы снова поехали.
— Что это за камень, у которого он стоял? — спросил я у мамы.
— Памятник крымским партизанам, — сказала мама.
Всю дорогу Василий Васильевич больше ни с кем не разговаривал. Остальные беседовали о всякой всячине и спорили, а я ждал, когда покажется море.
С высоты оно было совсем не таким, каким я его себе представлял. Просто далеко под нами до горизонта тянулась голубая, в белой туманной дымке пустыня. И на ней нельзя было заметить барашков волн, а над ними кричащих чаек. Когда мы подъезжали к Гурзуфу, папа показал мне гору Аю-Даг, похожую на медведя, пьющего воду, и объяснил, что у подножия этой горы находится «Артек» — самый лучший в мире пионерский лагерь.
Мы проезжали через Гурзуф.
Федя Ёшкин всё время высовывал голову из окошка и повторял:
— Ну сила!.. Ну красотища!..
Милованов вдруг попросил шофёра остановиться около каменного дома. Выйдя из машины, он, сложив руки на груди, посмотрел вдаль.
Посмотрев вдаль, он снова сел в машину, и мы поехали дальше.
Кыша, наверно, укачало. Он дремал у меня на коленях. Мне было страшней, чем в самолёте, особенно на поворотах, и я один раз ахнул, а шофёр сказал: