- Ваши принципы, уважаемая моя... - бросился я с негодованием возражать.

- Покоятся на тысячелетнем опыте, - насмешливо перебила меня мадам, в то время как ее белые пальцы играли в темном меху, - чем более уступчивой и праведной выказывает себя женщина, тем скорее мужчина отрезвляется и становится властелином; и чем более она окажется жестокой и неверной, чем грубее она с ним будет обращаться, чем дерзостнее она будет им играть, чем меньше жалости она будет выказывать, тем больше будет она разжигать сладострастие мужчины, тем больше будет она им любима и боготворима. Так было во все времена, от Елены и Далилы до Екатерины Второй и Лолы Монтес.

- Не могу отрицать, - сказал я, - для мужчины нет ничего прельстительнее образа прекрасной, сладострастной и жестокой деспотицы, весело, надменно и ни с чем не считаясь меняющей своих любимцев по первому своему капризу...

- И облаченной, к тому же, в меха! - воскликнула богиня.

- Как это пришло вам в голову?

- Я ведь знаю ваши пристрастия.

- Знаете, что, - заметил я, - с тех пор, как мы с вами встречались в последний раз, вы стали большой кокеткой.

- О чем это вы, позвольте спросить?

- О том, что для вашего белого тела нет и не может быть более великолепного фона, чем эти темные шкуры,* и что вам...

Богиня рассмеялась.

- Вы грезите, - воскликнула она, - проснитесь! - И она схватила меня за руку своей мраморной кистью.

- Да проснитесь же! - вновь прогремел ее голос низким грудным звуком. Я с усилием открыл глаза.

Я увидел тормошившую меня руку, но эта рука оказалась вдруг темной, как бронза, а голос оказался сиплым, пьяным голосом моего денщика, стоявшего передо мной во весь свой почти что саженный рост.

- Вставайте же, - продолжал честный малый, - что это в самом деле, срам какой!

- Что? Почему срам?

- Срам и есть - заснуть одетым, да еще за книгой! - Он снял нагар с оплывших свечей и поднял выскользнувший из моих рук том, - да еще за сочинением (он открыл обложку)... Гегеля, - и потом, самое время ехать к господину Северину, который нас к чаю ждет.