Так я и шел. Ни тропы, ни дороги. Я просто шел. "Выйду где-нибудь к железнодорожной насыпи, - думал я, - пойду по шпалам, а там на каком-нибудь разъезде подцеплюсь к товарняку. Уеду к людям..."

Когда у меня за спиной раздались топот и фырканье лошади, я даже не оглянулся. Это Сорокин. Кроме него, некому. Сейчас начнет корить, будет упрашивать, но - к чертям! - не вернусь, даже и не подумаю.

- Остановись! - негромко окликнул меня Сорокин.

Я остановился. Сорокин подъехал на вспотевшей лошади. Молча посмотрел на меня синими пристальными глазами из-под выцветших бровей, полез в полевую сумку и достал красный листок - мою комсомольскую путевку, которую я с такой гордостью вручил ему в день приезда.

- На, это нельзя оставлять, - спокойно протянул он мне путевку.

Во взгляде его я не прочел ни упрека, ни презрения. Он не осуждал и не жалел меня. Это был серьезный взгляд человека, обремененного делами, давно привыкшего ко всяким неожиданностям. Сорокин отер ладонью утомленное, заросшее рыжеватой щетиной лицо.

- Если на разъезд - держи правее, вон по-над той ложбиной, - показал он мне и, повернув коня, медленно поехал назад.

Я ошеломленно смотрел ему вслед. Почему он не обругал меня, почему не стал уговаривать? Почему он так устало сидит на своей понурой лошади? Семья - жена и дети - где-то далеко, а он здесь один годами кружит по степи. Что он за человек, что держит его в пустынном Анархае?

Сам не понимаю почему, но я медленно побрел за ним.

Вечером мы все собрались в юрте. Все молчали. Было тихо, только сухо потрескивал костер. Всему виной был я. Разговор еще не начинался, но, судя по хмурому, напряженному лицу Сорокина, он собирался что-то сказать.

- Ну, так как же быть? - промолвил, наконец, Сорокин, ни к кому не обращаясь.

- А что, на Анархай потоп надвигается, что ли? - ехидно отозвался Абакир.