- Я приехал сюда работать прицепщиком. Это для меня важно. А с хомутами и супонями я уже справляюсь. Это знают все, и Абакир тоже знает. Можно было бы и дальше так работать. Но я водовозом не буду. Принципиально не буду.

- Другой работы у нас нет, - сказал Сорокин.

- Значит, мне надо уходить, - заключил я.

Калипа подняла на меня глаза и печально вздохнула.

- Я бы, Кемель, уступила тебе свое место, а сама бы села на водовозку, но ведь ты не пойдешь.

Это прозвучало неожиданно. По доброте ли своей или оттого, что она почему-то постоянно испытывала неловкость за Абакира, вроде бы стыдилась, когда он кричал и ругался, и всегда старалась чем-нибудь смягчить, сгладить его грубость - потому ли или нет, но она это сказала, а я сгоряча, не подумав, брякнул:

- Пойду!

В юрте стало совсем тихо. Только костер потрескивал с тонким посвистом. Все, недоумевая, смотрели на меня. Может быть, люди ждали, что я одумаюсь, откажусь? Получалось так, что я сам лез в лапы человеку, который ненавидел меня и не желал мне ничего доброго. Но я промолчал. Сказано сделано. Сорокин еще раз испытующе посмотрел на меня.

- Это точно? - коротко спросил он.

- Да.

- А мне все равно! - Абакир плюнул в костер. - Но предупреждаю: чуть что - надаю по шее! - И глаза его холодно блеснули в полутьме с усмешкой и вызовом.

- А что - чуть что? Что ты заранее угрожаешь? - не выдержал, наконец, все время молчавший Эсиркеп. - Справится, подумаешь, премудрость какая! Он на моем плуге работал.

- А тебя не спрашивают. Не лезь не в свое дело. Сами поглядим. Я отвечаю за трактор, за работу...

- Прекрати! - снова недовольно оборвал Абакира Сорокин и сказал мне: С утра принимайся за работу. - Он поднялся и шагнул к выходу. - А теперь отдыхать пора...