- Только-то? Напрасно только свой золотой стравил: отдал бы лучше его мне...

- Ах, какой ты, Михайло Потапыч... Слушай дальше-то. Как я после-то раздумался, так все и понял, вот до ниточки все, точно у меня глаза раскрылись... Ей-богу!.. Вот я теперь пятнадцать лет все добиваюсь в золотой стол попасть и не могу - она это и сказала, что мне не след туда попадать. Ты думаешь, я ей зря золотой-то принес? Ну, а щепочки, которые она по воде спущала, обозначают, что ты меня должон на караван определить...

При последних словах у Мишки даже руки опустились от изумления, - и ему сделалось все ясно. Вот так Секлетинья, да и Сосунов тоже ловок... Как по-писаному, так блаженная и отрезала. От судьбы, видно, не уйдешь. Да и ловок Сосунов, нечего оказать... Тоже словечко завернул: определи на караван. Легкое место оказать. Ну, а если Секлетинья сказала, так и на караване будет. Мишка слепо верил в судьбу.

- Ну, чего же ты молчишь? - спрашивал Сосунов. - Я тебе все сказал, как на духу... О благодарности будь без сумленья.

- Ладно, ладно... Все на счастливого.

Мишка только хотел оказать что-то, как под окном мелькнула стриженая раскольничьей скобой голова в синем картузе, и Мишка указал Сосунову на маленькую дверку под лестницей, где жил сам. Сосунов едва успел затвориться, как в переднюю вошел степенный мужик в длиннополом сюртуке и смазных сапогах.

- Михайлу Потапычу... - развязно проговорил он, протягивая руку. Весело ли попрыгиваешь?

- Не очень-то у нас напрыгаешься, Савелий, - уклончиво отвечал Мишка. - За вами где же угнаться...

Савелий красивыми темными глазами оглядел переднюю, мельком вскинул наверх и, разгладив окладистую русую бородку, проговорил:

- Тарас Ермилыч прислал узнать, как здоровье его превосходительства, и приказал кланяться...