- Нет, - упрямо твердит дедушка, - мне это не все равно.

Человек должен быть человеком. А она этими засопленными пальцами трогает потом свой товар - ириски, яблоки, вареные бобы...

- И вы должны ее судить, да?

- Я должен ее учить, - поправляет дедушка.

- Да ведь она темная, необразованная!

- Я сам необразованный. Даже грамоте выучился по уличным вывескам. Если бы меня, маленького, учили, - господи, я бы знал все на свете! Людей надо учить - ну и я тоже учу их чему могу.

- Брось, папаша! Нашел дело - учить людей сморкаться! - вмешивается папа. - Ступай уж лучше прямо в миссионеры!

- В миссионеры? - переспрашивает дедушка с величайшим презрением. - Это которые едут в Африку и учат негров всяким глупостям? Нет, не желаю!

- Почему?

- Потому что негры могут мне сказать: "Господин Яновский, не мешайтесь в чужие дела! Ступайте к черту!" А что я им на это отвечу? Они же будут правы.

Тут в спор вступает дядя Николай:

- Зачем папаше быть миссионером? - говорит он, хитро прищурившись. Сам бог велел папаше быть тореадором. Он очень талантливо обращается с рогатой скотиной...

И все хохочут. Даже сам дедушка сконфуженно улыбается.

Смеюсь и я, хотя тот случай, на который намекает дядя Николай, произошел, когда меня еще и на свете не было.

Было это давно - в нашем городе жил тогда козел. Как в песенке поется: "Жил-был у бабушки серенький козлик..." Только этот козел жил не у бабушки, был не серенький, даже не козлик, а старый, грязный, вонючий козлище, весь в репьях, со свалявшейся шерстью и длинной бородой - она тряслась, когда козел блеял. Как у всех козлов, морда его улыбалась почти насмешливо. Козел был злой, сильный и - ничей: хозяин его был неизвестен.

Жили тогда дедушка и бабушка в пригородной слободке. Дома там были почти все деревянные, пожары бывали часты. Для борьбы с этим бедствием жители устроили так называемую вольную (то есть добровольную) пожарную дружину. Слободка очень гордилась своей дружиной. Да и было чем гордиться!