За воротами, миновав будку охранника, который ему кивнул и даже подмигнул - мол, опять без мотоцикла, значит, вечером по пиву, как-то они потрепались немного с этим немцем, - он поднялся на низкое крыльцо, прошел мимо еще одного охранника, не останавливаясь, поскольку тот проверял только сумки, - и тут из-за стеклянной двери ему замахал Глебка из украинской службы, выскочил навстречу:
- Слухай, тоби до дому потрибно зараз, понял? Ютта зазвонила, шось с хлопчиком, не зна шо...
- Шо таке? - От неожиданности и с перепугу Юра тоже перешел на мову, хотя они с Глебом обычно говорили по-русски, на чем и сдружились: и хохлы нечистопородные, и в москали не вышли, харьковчане. - Шо зробылось?
- Я знаю? - Глеб пожал плечами. - Давай зараз твоим у сэрвиси пиду скажу, а ты в такси да ехай...
Юра выскочил за ворота, на счастье, тут же тормознул такси. Пока ехал, в уме мелькало, повторяясь, Юра унд Ютта... Юра унд Ютта... Едва ли не первые слова по-немецки, которые он услышал. Они ехали в ночном грязноватом поезде, в соседнем купе турки громко спорили за картами. "Юрик?" - не поняла она его харьковского имени. "О, Юра, я, я... - И несколько раз повторила: - Юра унд Ютта, Юра унд Ютта". И вдруг погладила его по голове - сразу, в мгновенье, став и матерью, и женой, и сестренкой, и любовницей - хотя еще месяц гуляли вечерами по Кауфингерштрассе, держась за ручки и даже не целуясь... А теперь не было дня, чтобы хоть раз он не подумал: лучшей семьи, чем эта немка на десять лет старше и ее тринадцатилетний пацан, для него, харьковского хулигана - "ракла", да еще и еврея, только здесь, не в России, ставшего "русским", - лучшей семьи не могло быть, хоть бы всю жизнь искал...