Уже три года не поднималась Мария Александровна из своих покоев к амвону - ступеньки больно крутые,- но помнит всю церковку - от притвора до иконостаса - как живую. Большие тусклые буквы ХВ над амвоном, старенькие венские стулья цвета луковой шелухи, очень приятные на ощупь, какие-то очень свои. На левой от входа стене темная доска с золочеными буквами:
"Вечная память
Федоров Кирилл
Юргенс Николай
Груненков Михаил
Александров Николай
Шаров Кирилл
Харламов Георгий
Русская колония в Тунизии своим сынам
павшим на поле брани
1939-1945".
Да, была здесь когда-то колония на пять тысяч человек, но сейчас почти обезлюдела - кто на кладбище, кто в Париже.
Давно известно: Париж всегда Париж. А и на здешнем, тунизийском, кладбище тоже неплохо: сухая красная земля и такие крупные, такие ярко-белые ромашки, каких она не видала в России. И еще очень много улиток. А в общем, сухо, чистенько, она уже примерялась… Сколько боевых русских командиров и матросов лежит на этом тунизийском кладбище, но там, в России, верно, о них ничего не знают. И о ней ничего не узнают… Ну и пусть. Ну и славно.
Говорят, прогнали Советы-моветы, весь мир радуется. Ну и что? Жизнь-то прошла.
В последние годы ей стала сниться сестрица Сашенька - кудрявая, белокурая, в белоснежной пелеринке, такой она ее только и видела - в двадцатом Сашеньке исполнился всего годик. Она родилась уже после гибели папы. Сашенька была что называется последыш. Ко времени ее рождения отцу было едва за пятьдесят, а матери чуть ли не сорок лет.