Он принялся за работу, и к концу второго года карта была готова. Я мало знал моего отца, но я знал о нем самое главное: он любил музыку и подолгу слушал ее, не двигаясь, не сходя с места. Он не переносил зато колокольного звона. Все, что хоть как-нибудь напоминало ему о смерти, оставалось для него враждебным и непонятным; и этим же объяснялась его нелюбовь к кладбищам и памятникам. И однажды я видел отца очень взволнованным и расстроенным, - что случалось с ним чрезвычайно редко. Это произошло в Минске, когда он узнал о смерти одного из своих товарищей по охоте, бедного чиновника; я не знал его имени. Помню, что он был высоким человеком, с лысиной и бесцветными глазами, плохо одетым. Он всегда необыкновенно оживлялся, говоря о куропатках, зайцах и перепелах; он предпочитал мелкую дичь. - Волк - это не охота, Сергей Александрович, - сердито говорил он отцу. - Это баловство. И волк баловство, и медведь баловство. - Как баловство? - возмущался отец. - А лось? А кабан? Да знаете ли вы, что такое кабан? - Не знаю я, что такое кабан, Сергей Александрович. Но вы меня, повторяю, не переубедите. - Ну, Бог с вами, - неожиданно успокаивался отец. - А чай вы тоже баловством считаете? - Нет, Сергей Александрович. - Ну, тогда идемте пить чай. Мелочью все занимаетесь. Вот я посмотрю, сколько вы чаю можете выпить. В Минске частыми нашими гостями были этот чиновник и художник Сиповский. Сиповский был высокий старик с сердитыми бровями, борзятник и любитель искусства. Он был громаден и широк в плечах; карманы его отличались страшной глубиной. Один раз, придя к нам и не застав дома никого, кроме меня и няни, он поглядел на меня в упор и отрывисто спросил: - Петуха видел? - Видел. - Не боишься? - Нет. - Вот смотри. Он залез в карман и вытащил оттуда огромного живого петуха. Петух застучал когтями по полу и принялся кружиться по передней. - А вам петух зачем? - спросил я. - Рисовать буду.