Но и понятие об ошибке уже не существовало в его сознании - оно было там, с той стороны, в нескольких сантиметрах от его тела, там, где стоял я, и его глаза еще видели мою зеленую рубашку с погонами, широкий кожаный пояс, темную кобуру револьвера.

Старик внимательно смотрел на меня и потом сказал, когда я кончил рассказ:

- И вы думаете, что это хорошо?

- Нет, я этого не думаю.

- И какая польза от того, что вы знаете вещи, которых вы не должны были знать? Это все та же история Лазаря: оттуда не возвращаются. Или, если хотите, - как раздавленное растение: живешь изуродованным и непохожим на окружающих. Вы любите ордена?

- Ордена? - переспросил я изумленно. - Нет, я даже никогда об этом не думал.

- Это очень плохо, - сказал старик. - Я часто замечал, что человек должен любить ордена; если они для него не представляют ценности, - это очень плохой признак, чрезвычайно плохой. Что вы делаете в Париже?

Я ему сказал, что учусь, назвал ему моих профессоров. Он рассмеялся с неожиданным и нехарактерным, по-видимому, для неге добродушием и сказал, что он относит их к категории сравнительно невинных дураков. Он обещал мне когда-нибудь объяснить эту теорию. - Когда-нибудь? - сказал я. - Но я, может быть, никогда больше вас не увижу. - Старик пожал плечами, и мне стало неловко; я понял, что этого не следовало говорить ему. Он быстро повернул голову и опять сказал отрывисто, угадав мою мысль, что смерти он не боится, и не боится действительно, не так, как фельдшер Феофан. Впрочем, может быть, в последнюю минуту... - Вы читали Фауста? - вдруг перебил он себя и сам же себе ответил: - Да, конечно, читали, русские все читают.

Я уже привык к его отрывистому, постоянно перемещаюшемуся разговору. Становилось немного свежее, на луну время от времени набегали тучи, вдалеке, над Монмартром, стояло тусклое, красноватое зарево. Старик поднялся со скамейки и протянул мне руку в черной нитяной перчатке.