На перекрестке я остановился, чтобы унять неожиданную тошноту, мгновенно подступившую к горлу. Вскоре она прошла, но блаженное, ликующее чувство освобождения, казалось, уже переменившее весь состав моего существа, улетучилось вместе с ней. Я спокойно глядел на очистившееся небо, на гипнотически сиявшую луну в конце улицы, пока странная слабость не заставила меня пошатнуться и опереться на каменный выступ, украшавший фасад ближайшего дома. Действительность медленно плыла перед моими глазами, как будто я плавно возносился над этим миром глухих переулков и сверкающих витрин, уходившим куда-то вбок и вниз. Стараясь унять головокружение, я осторожно нагнулся, и тут сильнейший желудочный позыв судорогой потряс мои внутренности. Вскоре после этого дурнота, мутившая мое сознание, рассеялась, и я стал чувствовать себя лучше. Когда силы вернулись ко мне, я оторвался от стены, и, пройдя неверным шагом несколько десятков метров, завернул за угол. Широкая улица, открывшаяся передо мной, ослепила меня лучами прожекторов, как будто я вышел на подмостки, залитые светом.

Хриплый репродуктор, висевший неподалеку на низком столбе, сладко пел "it's a wonderful, wonderful life", и, поддавшись этому наваждению, я вдруг остро почувствовал свою заброшенность и свое одиночество в этом глянцевом и равнодушном мире. Мучительная, почти невыносимая тоска по России внезапно охватила меня, так что какое-то время я думать не мог ни о чем, кроме наших заводских пустырей с их заунывными фабричными гудками, искореженными мостовыми и кирпичными стенами, по которым колючая проволока вьется так же непринужденно, как здесь цветущий плющ.