Может быть, мне так и следовало сделать. Не давая сбыться этой мечте, я бы тогда и не утратил ее, а наоборот, раздул бы этот тлеющий уголек до настоящего пламени, мрачного и величественного, подчинившего бы себе всю мою душу без остатка. Но, переместившись уже однажды из русской глуши в Петербург, этот мировой перекресток между Востоком и Западом, я не мог остановиться на полдороги и не превратить свои живые, яркие видения в бледные и выцветшие тени.

Но ведь и сам Петербург был воплотившейся мечтой, окаменевшим призраком, сгустившимся видением. Эта мечта, иссушавшая триста лет назад одного человека, была того же рода, что и все позднейшие несбыточные грезы о земле обетованной, лежащей к западу от русской границы; но в тот раз ее накал был настолько силен, что он придал миражу явственные черты действительности. Отдав дань фантастическому блеску этих роскошных декораций, я так и не смог тем не менее избавить это блюдо от землистого привкуса неподлинности. Чем больше я упивался феерической красотой этой копии, тем сильнее томило меня желание увидеть оригинал, каким бы невзрачным на деле он ни оказался. Поэтому, попав в Европу, я при первой возможности поспешил в Амстердам, очаровавший в свое время Петра настолько, что он и всю Россию чуть было не преобразил в новую Голландию.

Дух европейской вольницы, издавна укоренившийся в этом городе, соблазнял меня, однако, ничуть не меньше, чем самые возвышенные и метафизические соображения. Плоды ее были сладки, тем более сладки, что в России они так и оставались под запретом. Я не разделял степенное славянофильское убеждение, что эта сладость на самом деле тошнотворна; напротив, легкий аромат гниения, казалось, придавал ей еще большую пикантность.