- Я имел врагов,- сумрачно заметил Панталеоне.
- Да почему же ты знаешь (итальянцы, как известно, легко "тыкаются"),что у Эмиля врагов не будет,если даже и откроется в нем это "еstrо"?
- Ну так делайте из него торгаша,- с досадой промолвил Панталеоне, - а Джиован Баттиста так бы не поступил, хотя сам был кондитером!
- Джиован Баттиста, муж мой, был человек благоразумный - и если он в молодости увлекался...
Но уже старик ничего слышать не хотел - и удалился, еще раз проговорив с укоризной:
- А! Джиован Баттиста!...
Джемма воскликнула, что если б Эмиль чувствовал себя патриотом и желал посвятить все силы свои освобождению Италии, то, конечно, для такого высокого и священного дела можно пожертвовать обеспеченной будущностью - но не для театра! Тут фрау Леноре пришла в волнение и начала умолять свою дочь не сбивать с толку, по крайней мере, брата и удовольствоваться тем, что она сама такая отчаянная республиканка! Произнесши эти слова, фрау Леноре заохала и стала жаловаться на голову, которая у нее была "готова лопнуть". (Фрау Леноре, из уважения к гостю, говорила с дочерью по-французски.)
Джемма тотчас принялась ухаживать за нею, тихонько дула ей на лоб, намочив его сперва одеколоном, тихонько целовала ее щеки, укладывала ей голову в подушки, запрещала ей говорить - и опять ее целовала. Потом, обратившись к Санину, она начала рассказывать ему полушутливым, полутронутым тоном, какая у ней отличная мать и какая она была красавица! "Что я говорю: была! она и теперь - прелесть. Посмотрите, посмотрите; какие у ней глаза!"