Тут же протрезвевший Балакин - все-таки не своя квартира - часа два просидел на корточках, пытаясь наладить дверь и без устали ругая Смолина (Это все из-за него. Уселся на ступеньках: "Я не уйду. Я хочу ее видеть". Разнылся: "Не могу! Я месяц ее не видел") и Веронику (Спит! Кто так спит? Звонка не слышит!).

После каждого визита Балакин исчезал из жизни Вероники ровно на столько: месяц, год, - сколько требовалось, чтобы в ней улеглось раздражение.

Последний раз он был здесь со Смолиным года два назад. Заявились, как всегда, неожиданно, но, против обыкновения, были трезвы, или почти трезвы, и принесли с собой полный портфель сухого вина.

- Мальчики! - взмолилась Вероника. - У меня сегодня свидание. - Она много лет жила затворницей, легко знакомиться не умела, да и негде ей было знакомиться, а по работе встречалась все больше с такими, как Балакин, и вдруг неделю назад случайно познакомилась с офицером, ну, что за офицер, гусар со старинной гравюры. Ему бы бурку через плечо. Но бурки у него не было, он был летчик, что тоже совсем неплохо. Какой он там был летчик, как служил, где Вероника не спрашивала: каким она хотела его видеть, таким он для нее и был, и когда он говорил: "Когда я катапультировался первый раз...", - у нее все обмирало внутри от ужаса и восторга. Она не хотела ни анализировать, ни размышлять, она хотела пойти с ним сегодня вечером в ресторан.

- Ты можешь идти, куда тебе угодно, - заявил Балакин. - Я ложусь спать. Это мой дом. Я здесь остаюсь навсегда.

Вероника махнула рукой, убежала к офицеру. Следом за ней детективной тенью по улице вдоль домов пробежал Смолин и появился в ресторане.

Сначала Смолин все усаживался за их столик. Потом они с офицером орали друг на друга на улице, и Смолин клялся, что быть летчику мертвым, если он еще раз приблизится к Веронике.