- Ты - хозяйка.

- А я тебя не приглашала, - и Вероника ушла в комнату.

Балакин остался на кухне. Гремя всем, к чему прикасался, вскрыл ножом банки, принес в комнату рюмки, разлил водку.

- Пейте. Я с вами посижу, но пить не буду, - Вероника подсела к столу.

- Ну, еще бы, - обиженно-высокомерно протянул Балакин. - Ты же водку не пьешь. Ты коньяк пьешь. Ну, на нуле мы.

- Ну и сиди дома.

Балакин вновь пошел на кухню. Запахло горелым маслом. Донеслись обрывки бормотания: "несбывшаяся мечта... потому что недоступная..." Вернулся в комнату, в одной руке чадящая сковорода, в другой - газета вместо подставки, сказал с порога:

- Я Нинке говорил, какой ты меня солянкой кормила. А она что готовит?

Вероника и хмуриться перестала, засмеялась: она редко готовила, все у нее в доме бутерброды, да изредка картошку отварит. А тогда она потеряла ключи от квартиры и не знала, что ей делать. Зашла в мастерскую к Балакину. Тот работал и был еще трезв. Он позвонил Нине, предупредил, что не заберет младшего из сада, и поехал с Вероникой.

Был пик зимы, мороз за тридцать и шторм. Пока они шли через пустырь к дому, ветер сквозь новое добротное зимнее пальто обжигал тело Вероники, словно она была обнаженная, и она все думала, какого сейчас Балакину в его демисезонном пальтишке.

Трезвый Балакин долго выламывал дверь, потом еще дольше ее ремонтировал.

Пока он возился с дверью, Вероника готовила ужин. Она думала, что Балакин бросил все дела и поехал с ней через весь город. Второй час он возится с ее дверью. И сейчас ему снова на улицу, в шторм. А этот городской транспорт - он прождет автобус минут сорок, потом хорошо, если втиснется. Дома раньше десяти вечера не будет, а к ней приехал прямо с работы. И чем Вероника могла отблагодарить его, кроме "спасибо"? Не могла же она дать Балакину трешку.

В холодильнике, что редко бывало, оказались квашеная капуста да кусочек свинины, нашлись и ягоды можжевельника, и Вероника приготовила солянку.