Она села на то, что некогда было скамейкой, достала сигарету и бутылку лимонада, блаженно потянулась. Сегодня праздник, можно кое-что себе позволить.

Густой кустарник, росший неподалеку, жил собственной жизнью: шумел и раскачивался, несмотря на полное отсутствие ветра, и разговаривал сам с собой на два голоса. Первый был женский: низкий, с хрипотцой и донельзя развязный. Второй -- мужской и какой-то блеющий.

Женский голос: Куда, куда ты лезешь? Сначала деньги!

Мужской голос: Вот, тридцать, как и договаривались.

Женский голос: Совсем другое дело. Э, целоваться не лезь, мы так не договаривались! Я тебе не любовница, а порядочная шлюха!

Мужской голос: Но как же...

Женский голос: Все, что ниже головы -- твое. Ближайшие тридцать минут.

Мужской голос: Угумс...

Потом разговоры стихли, осталось лишь пыхтенье и невнятное блеянье. Женский голос признаков жизни не подавал. Римма сидела на бывшей скамейке, полуприкрыв глаза, курила, пила лимонад и впитывала в себя окружающий мир. Сны не могут долго сниться на пустом месте. Им нужна пища. А пища для них -любые события, эмоции, ощущения... Наконец, кусты вскрикнули, потом все тот же голос проблеял: "Спасибо, красавица...", женский в ответ прохрипел: "Да иди ты на...", и из кустов на четвереньках задом вперед выполз лысеющий толстячок с неприятным лицом. Оценивающе посмотрев на Римму, он поморщился и поспешил прочь. Минут десять кусты хрипло матерились, потом, на ходу оправляя короткую юбку, оттуда вышла растрепанная девица лет двадцати со спринцовкой в руках.

-- Скажите, -- окликнула ее Римма, -- а зачем вы торгуете любовью?

-- А ты что ж, ей не торгуешь? В этом городе давно уже нечего продать, кроме любви, и, если ты до сих пор не сдохла от голода и не уехала, значит, и ты торгуешь любовью. -- Шлюха прибавила к тираде пару крепких ругательств и растворилась в глубине аллеи.