– Вот он! Вот он!

Бригадир вяло поинтересовался:

– Где ты пропадал?

– Искал, – говорю, – четвертый холодильник.

– Нашел?

– Пока нет.

– Тогда пошли с нами.

– А как же накладные?

– Какие накладные?

– Которые я должен был забрать у Мищука.

В этот момент бригадира остановила какая-то женщина с портфелем:

– Товарищ Мищук?

– Да, – ответил бригадир.

Я подумал – бред какой-то…

Женщина между тем вытащила из портфеля бюст Чайковского. Протянула бригадиру голубоватую ведомость:

– Распишитесь. Это за второй квартал.

Бригадир расписался, взял Чайковского за шею, и мы направились дальше.

Около высокой платформы темнел железнодорожный состав. Платформа вела к распахнутым дверям огромного склада. Около дверей прогуливался человек в зеленой кепке с наушниками. Галифе его были заправлены в узкие и блестящие яловые сапоги. Он резко повернулся к нам. Его нейлоновый плащ издал шелест газетной страницы. Бригадир спросил его:

– Ты сопровождающий?

Вместо ответа человек пробормотал, хватаясь за голову:

– Бедный я, несчастный… Бедный я, несчастный…

Бригадир довольно резко прервал его:

– Сколько всего?

– По накладным – сто девяносто четыре тонны…Вай, горе мне…

– А сколько не хватает?

Восточный человек ответил:

– Совсем немного. Четыре тонны нс хватает. Вернее, десять. Самое большее – шестнадцать тонн не хватает.

Бригадир покачал головой:

– Артист ты, батя! Шестнадцать тонн глюкозы двинул! Когда же ты успел?

Гость объяснил:

– На всех станциях люди подходят. Наши советские люди. Уступи, говорят, дорогой Бала, немного винограда. А у меня сердце доброе. Бери, говорю.

– Ну да, – кивнул бригадир, – и втюхиваешь им, значит, шестнадцать тонн государственной собственности. И, как говорится, отнюдь не по безналичному расчету.