Ю з е ф. Люди, старый, люди.

К а т е р и н а. Охо-хо. Страшно, должно быть, на войне-то. Пуще грома, говорят, пушки-то грохочут. Не приведи Господь.

Н а з а р. Ведь вот, скажем, сына али внука... Ростишь, ростишь. Кажиную пушиночку сдуваешь. А тут - пожалуйте на бойню. Другой за три тыщи верст катит. Приехал, стал. Хвать, в самое сердце, как барана. И очухаться не успел. Да ведь человек он, не баран. Господи помилуй, человек!

Ю з е ф. Верно, старый, верно.

Н а з а р. А дома и не знают. Загинул сын, а и не чутко. Разве что сердце весть подаст... Вот так и Власушка наш... (К Катерине.) Тебе, видать, не жаль? Хозяина-то своего?

К а т е р и н а. Жаль. Как не жаль. (Пауза.) Юзефушка, сыграй еще.

Н а з а р (укорчиво). Сы-грай. Нет, чтобы поплакать.

К а т е р и н а. Слезами не изживешь беды.

Ю з е ф. Что же сыграть?

К а т е р и н а. Не знаю... Что надумаешь. Тоскливо мне. И верно бы поплакать. А слез нету.

Ю з е ф (берет скрипку, проводит смычком).

Н а з а р. Да, да. Гибнут и гибнут люди. Гибнут и гибнут. Ни за нюх табаку.

Ю з е ф. Такая доля человечья, старый. Гибнут.

Н а з а р (подымаясь). Гибнут и гибнут. И пожалеть их некому. Вот разве что Господь. - А ты давал лошадям овса-то?

Ю з е ф. Давал.

Н а з а р (одеваясь). Пойду я, погляжу... Шел бы и ты, снег почистил, что ли. Вишь буран выше окон намел. (Уходит.)

(Юзеф тоже собирается итти.)

К а т е р и н а. Погоди, останься.

Н а з а р (вновь появляясь). А где же Петра-то наш? Опять в кабаке, поди.

Ю з е ф. Там. Вместо чаю вина им в чайниках подают.

Н а з а р. Эх, не ладно все. Не ладно. Свихнулся мужик совсем.

Ю з е ф. А кто не свихнулся-то?

К а т е р и н а. Весь свет свихнулся.

Н а з а р. Верно. Ребята, девки. Особливо солдатки оголтелые. Все колесом пошло. Э-эх-ма. (Уходит.)

(Юзеф играет. Катерина отложила шитье и, подперев голову обеими руками, смотрит в стол.)