Скрипнула дверь, вошла Кира.

— Отец! У меня немыслимо болит голова.

— То есть как это так «немыслимо»? Может, простыла? Ну так легла бы, сказала матери.

— Нет. Не стану ее волновать. Сева! Привет. То есть, извините, пожалуйста, добрый вечер. Я все перепутала, перепутала… Так болит голова!

Ее лицо искривилось, изображая боль. (Стало похоже, будто не Кира, а Сева купил билеты и долго-долго ее упрашивал… И она с трудом согласилась, что называется — снизошла, а теперь колеблется… Но отказать, если ты уже обещал, невежливо, нехорошо!.. Правда?)

— Ну что ж… Я охотно пойду один. Отдыхайте, Кира. Хорошо бы, знаете ли, выпить малинки и пропотеть.

— Я не пью малинок… И не потею!..

— А что вы пьете, когда простужаетесь? Самогон?

— Да вы не сердитесь! Не надо… — И шепотом: — Не в моих привычках ранить людей. Всем нужны тепло, доброта.

— Ха-ха-ха! — глядя в лицо этой лгунье и фарисейке, не удержавшись, захохотал Костырик.

— Ну как?.. Прошла там у вас голова, что ли? — спросил из кухни Зиновьев.

— Не совсем, папа. Попробую погулять.

Когда оба они, не глядя один на другого, спускались с лестницы, навстречу им поднялась девочка. Белокурая, толстощекая…

— Здравствуй, Кирок!

— Зойка, ты, как всегда, опаздываешь. Я уже отдала билет…

— А может, мне зайцем, Кирочек, как в прошлый раз?

— Не знаю, что тебе посоветовать… Нет! Я бы на твоем месте не стала этого делать.

— Скажите, пожалуйста, Зоя, это вас сегодня избила мама? — спросил Костырик.

— Меня?! За что?.. И как вам только не стыдно?.. Что я вам сделала? Вы меня видите в первый раз, в первый раз!

И толстая девочка, разрыдавшись, сбежала с лестницы.

— Это же совершенно другая Зоя, — огорченно сказала Кира. — У нас в классе — четыре Зои. Это жестоко, жестоко! У нее плохая фигура. Она так уязвима!