Шестое августа по старому…

Мир вокруг становился мигающей пеленой дождя. Небеса рассекали молнии. Расширенными глазами смотрела девочка на сиянье серной огромной спички. Мир лежал у ног Киры весь в тающих облаках.

…И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,

Сквозной, трепещущий ольшаник,

В имбирно-красный лес кладбищенский.

Горевший, как печатный пряник… —

Встав на колени, она вытаскивала прихваченную из дома свечу, тихонько, влажными пальцами оправляла фитиль.

Не колебалось робкое пламя на могиле поэта, его защищали стекла запотевшего от дождей фонаря.

— Где ты была?

— Гуляла.

— Да какие-такие гулянки в грозу?! С ума от тебя сойдешь.

— Мама, а я — лягушка. Сама меня такой родила, а теперь смеешься. Это же гены, мама!

— Че-го?!

— Гены, гены! — шутливо и нежно, словно недавно еще не захлопнула двери перед носом матери, отвечала Кира.

КИРА И ТО, ЧТО ЕЙ ХОРОШО УДАЕТСЯ

Итак, Иван Иванович, насвистывая, готовил под клеевую стены и потолок, а Сева, его подручный, сосредоточенно циклевал пол.

В комнату вошла Кира и увидела незнакомого юношу.

Гроза и дождь в этот день пришли неожиданно. Облепившее Киру влажное платье выдавало ее резкую худобу. С волос стекала вода, лицо было мокрое, напряженное, как у ныряльщицы.

— Ты словно чуешь грозу, — покачав головой, сказал отец.

— Угу.

— Поди-ка переоденься… Простынешь, Кира.

— Ладно. Сейчас.

Прислонилась к двери, скрестила руки по наполеоновски, задумчиво и небрежно перекинула ногу на ногу. (Ноги в больших туфлях, чуть искривленных. Походка у Киры была косолапая.)

На светлой двери красиво вырисовывался силуэт девочки в юбке выше колен, с поэтическими ногами «тонколодыжной нимфы».