Легко и быстро выпрыгнул он из тарантаса и обнял девушку.

— Наташа! Милая Наташа!

— Сережа!

Они поцеловались крепко, как брат с сестрой.

— А еще не узнал, проехал мимо, безответный, — говорила она тем радостно взволнованным и размягченным голосом, который помимо воли дрожит слезами и волнением.

— Не узнал, ей Богу не узнал, Наташа! И какая же ты стала красавица, — оправдывался он, отстраняя ее немного и любуясь ею, как картиной.

— Ну, вот, — недовольно вытянула она полные губки, что удивительно шло к ее красивому, загорелому, на диво здоровому личику, — ну вот, таких ли ты видел там у себя красавиц!

Она сказала это совсем просто, без задней мысли, но он, как неправый перед нею, усмотрел в ее словах намек, недовольство и спросил тихим, виноватым голосом:

— Ты простила, Наташа?

Вмиг с ее искрившегося счастьем личика сбежало оживление и она заговорила скоро-скоро, как бы боясь, чтобы он не прервал и не остановил ее, в то время как щеки ее побледнели под загаром, а глаза стали как-то холоднее и глубже:

— Вот, вот, Сережа, я для этого нарочно и встретила тебя за деревней, чтобы сказать тебе, что я ни на минуту не считала тебя виноватым. Мы были очень молоды, мы увлекались, но, помнишь, я и тогда говорила тебе, что это не то, не то… Ах, Сережа, как мы были тогда глупы… И как ты, вероятно, смеялся надо мною с «ней»…

— Никогда!

— Правда? Ну, верю, верю… Ты не беспокойся, что огорчил меня. Нет… нет… Как ты только уехал, я поняла тогда же сразу, что не следовало этого… Уверяю тебя… и я раскаивалась в моем слов… Право же, мы гораздо лучше так — братом и сестрою. Это нам больше идет.

И она засмеялась, хотя в глазах ее стояли слезы.

— А теперь это «то»? — улыбнулся он. — И ты будешь счастлива с Михаилом?

— Счастлива? — Не знаю. Брак — лотерея, но во всяком случав, мы с ним одного поля ягода, мы — деревенщина, чернорабочие, а ты барин, а главное — ты талант, Сережа, ты выше нас и я этого никогда не забывала…