Вот и теперь, идя с ним рядом и глядя на него влюбленными глазами, она почти с ужасом думала о том, что могла быть подругой этого полубога, так щедро одаренного природой.
А сам полубог, так беззаветно любимый Сережа, смотрел на пыльную дорогу, на родные поля с золотившейся рожью, на изумрудный ковер овса, и сердце его сжималось сладкими и грустными воспоминаниями, ставшими такими дорогими вследствие отдаленности…
II
Их ждали…
По желтой дорожке крохотного палисадника бежала старушка, очень старая и очень бодрая, несмотря на свою старость.
Марья Васильевна Крутинина издали узнала сына, торопившегося ей на встречу, и сердце ее билось и сладко ныло в груди. Подпустив его к себе, она закинула ему руки за голову, сцепила дрожащие пальцы и заплакала навзрыд.
— Мама, милая, успокойтесь, мама, — просил сын, целуя ее седые волосы и старческие щеки.
— Голубчик ты мой! Гордость ты моя! Вернулся, вернулся, ненаглядный ты мой! — и она снова целовала и снова плакала, сжимая в своих объятиях его красивую кудреватую голову.
По ступенькам балкона спускался тяжеловато и медленно высокий, плотный рябой мужчина, странно похожий на Сергея. Это был его старший брать Михаил.
— Ну, ну, будет, мама, замучили! Давайте его мне, — засмеялся он немного грубоватым, но приятным голосом. — Здравствуй, брат! У-ух ты, возмужал как!
Братья обнялись и поцеловались. Подошла Наташа с сияющей лаской в глазах и все разом заговорили, засмеялись, как это часто бывает у людей взволнованных и как бы подавленных сильной радостью.
Сергея Крутинина ждали на балконе, обтянутом суровым полотном с широкой красной каймой, угощали чаем, простоквашей, пирогом с курицей и какими-то лепешками, таявшими во рту.
Он отказывался от еды, но пил чай, чтобы доставить удовольствие матери, которая не спускала с него любящего и умиленного взора.