В рубахе парня, не столь, впрочем, свободной, сколько мешковатой на этом узкоплечем, темнел плейер; наушники, как спинка кресла у стоматолога, прилипли сзади к шее, и слышно было надрывное завывание на чужом языке. Век бы его не слышать. Эх, парень, тебе бы... понял бы, что такое: родная речь. Со-овсем не то, что учебник для малолеток.

Олег расправил плечи, потянулся - хрустнули суставы, засаднило незажившее плечо, - поморщился и огляделся. Широкий солнечный луч разделял зал на две половины: залитую светом и теневую. Глянул на часы: начало второго, двенадцать минут. Самый солнцепек. И вдруг - о господи! - сразу, размашисто, за огромным стеклом вокзала на серую мостовую обрушился ливень. Олегу захотелось выйти на улицу и потрогать дождь руками. Выходить он не стал, где обсыхать-то? но к окну подошел. Посеревшая округа, как цветной фильм на черно-белом экране: и домишки магазинчиков, и закусочная, и бар, и рейсовые автобусы - все пожухло. Прохожие вмиг исчезли, а только что сухой асфальт пенился сплошным водным потоком. Кто-то хлопнул входной дверью, и струя прохлады и свежести ворвалась в душное помещение.

На дворе уденье, а сумрачно, как в заутреню... - совершенно нежданно вдруг выплыл из раннего детства голос бабушки. Господи, ну надо же: уденье... на дворе - уденье...

В горле привычно першило, и, тяжело ступая, Олег направился было в буфет, но на полпути развернулся, пошел к справочной.

Рейс вновь откладывают из-за грозы, - чужим говором, но на родном языке сказала смуглая темноволосая женщина, такая тощая, словно вместе с ним проторчала год в сарае на тухлой воде да анисовых лепешках. Гроза? переспросил Олег, прислушиваясь. Да, гроза... но не у нас, у нас просто дождь, на трассе гроза.

Над головой, подвешенный к потолку, работал телевизор. Сколько он не видел его? Олег остановился, посмотрел на говорящую голову, попытался вслушаться в произносимые слова... Нет, чужое. Словно говорит на незнакомом диалекте.