"Сами управимся".

И тотчас в зале появился, к моему немалому удивлению, персонаж, о котором уже упоминалось на этих страницах. Качая плечами, расставив ручищи, двинулся к нам.

Фраппирован был и мой друг профессор.

"Дёма! - проговорил он.- И тебе не стыдно?.. Позвольте, это мой человек. Он у меня работает".

"У нас тоже",- сказал кельнер.

Хозяин кафе не удостоил профессора ответом и лишь кивнул в нашу сторону. Человек-орангутан схватил профессора за шиворот.

"Дёма, что происходит? Ты меня не узнаешь?.. Имейте в виду, коллега известный журналист, он сделает этот случай достоянием общественности. Он вас разорит!" - кричал профессор.

Никто не обратил на нас внимания.

"Кстати, чуть не забыл...- пробормотал профессор, счищая грязь с брюк. Шел дождь, и он поскользнулся, вылетая из подвальчика.- Ты лицензию получил? Я освобождаю тебя от налога. А с этой образиной мы еще разберемся".

VI

Вопреки предположению моего друга и покровителя я не только не пишу романов, но даже и не питаю интереса к этому роду искусства, во всяком случае, к изделиям нынешних романистов. И уж тем более к тому, что пишется в России. Может быть, я согласился бы кое-что прочитать, если бы мне за это заплатили. Но я хочу сказать о другом. Революция нравов лишила литературу ее наследственных владений. Ушли в прошлое многостраничные повествования о чувствах, истории встреч, надежд, неуверенности, узнавания, сближения - всё то, что должно было понемногу разжечь любопытство читателя - вплоть до решающей минуты, когда дверь спальни захлопывалась перед его носом. Спрашиваешь себя, оттого ли у современных писателей всё совершается так скоропалительно, что упростились современные нравы,- или нравы упростились оттого, что литературу перестали интересовать околичности, не имеющие отношения к "делу"?

Я уже рассказал коротко о моем знакомстве с женщиной по имени Мария Федоровна. Стоит ли называть это "романом"? Я был одинок, она была одна.