Именно так он должен был выглядеть: скучающим, рассеянно-настороженным, загадочно-непроницаемым, как требовала его должность; в сущности, он не питал ко мне дурных чувств, таковы были "инструкции", другими словами, вступила в свои права рутина; всё было рутиной, то есть чем-то предписанным, подобно придворному этикету или дипломатическому протоколу. Все действовали как по уговору.

Мне хотелось сказать этому сотруднику или кем он там был: какое, в сущности, благо все эти условности, этот ни от кого не зависящий порядок, всё то, что по-русски выражается словами "положено" и "не положено"!

"Значит, говорите, милостыню собираете. Чего ж так?"

Я пожал плечами.

"Поэтому и решили вернуться на родину".

"Не то чтобы вернуться..."

Он перебил меня: "А вам не кажется, что вы...- и снова побарабанил пальцами,- своим поведением родину, народ, всю нашу нацию позорите?"

Чем это я позорю, спросил я.

"А вот этим самым. Сидите у всех на виду и канючите. И еще небось в каких-нибудь лохмотьях".

Этот вопрос или, лучше сказать, постановка вопроса заинтересовала меня, я возразил, при чем тут родина, о какой родине он говорит.

"Родина у нас, между прочим, одна!"

Я согласился, что одна.

"М-да. Так вот, у нас есть другие сведения".

Другие, какие же?

"У нас есть сведения, что всё это - маскировка".

Что он имеет в виду?

"А то, что ты сидишь на паперти и поешь Лазаря. (Тут следователь, как и полагалось, перешел на "ты".) А на самом деле занимаешься подрывной работой.