- За ухой пришел, рыбачок? Или свою сдать хочешь?

Сашка сразу подошел к Михалычу, немолодому рыбаку, человеку дружелюбному, и начал жаловаться:

- Приехали, обидели Сашку... Сетку забрали, пешню... Я не воровал. Я сетку нашел, чинил ее. Они забрали, - показывал он пальцем на "газик" с желтым верхом, стоявший у соседнего дома.

Михалыч все понял.

- Рыбинспекция. Придурки, - сказал он. - Справились. Либо пьяные, - и пошел к соседнему дому, где шла гульба.

Он пробыл там недолго и вернулся злой.

- Подлянки... - ругался он. - Погань... Топить таких надо.

- Надо, надо! - горячо поддержал его Сашка.

- Ладно, - вздохнул Михалыч. - Найдем тебе сетку и пешню. Не горюй. Пойдем, с нами пообедаешь.

Сашка понял, что Михалыч ему не поможет. Он покрутился еще между рыбаков, жалуясь:

- Забрали... Моя сетка... Пешню я нашел... Я не украл... - убеждал он. Сашка не ворует. Чужое не берет.

Его звали в дом, к горячему обеду. Но Сашку жгла такая обида, что было не до еды.

- Зачем забрали сетку? Плохие, злые.

Он заглядывал в людские лица, пытаясь найти ответ. Глаза его горели болезненно.

В дом, под теплую крышу, он так и не пошел. Поглядел на желтый вездеход, погрозил ему пальцем и двинулся в обратный путь.

Начался легкий снегопад. Ветер все так же тянул вдоль реки. И теперь уже не волны белой поземки бежали по льду, а вовсю гуляла снежная замять.

Сашка возвращался в землянку не рекой, а своей тропою, под высоким берегом, затишкой. Метель ему не мешала. Он быстро шел, бормоча: "Плохие... Сашка не ворует... Плохие..."

По-зимнему, по-ненастному рано стало смеркаться. Белесые сумерки прежде поры накрывали безлюдную округу: придонские холмы, замерзшую реку, далекий простор лугового берега, - все укрывалось и пряталось в быстро сереющей мгле зимнего ненастья.

Возле землянки Сашка вдруг остановился и замер.