Болела голова. Вернувшись в землянку, он почуял, что его клонит ко сну. Лег и уснул.
Страшно было утреннее его пробужденье: он лишь открыл глаза - и тут же его словно подбросило. Выскочив из землянки, он побежал к реке и по льду ее, где стояли желтые камышовые вешки, ограждающие полынью. Все было явью: обычно ровная наледь со снежицей нынче была взбуравлена ломаным льдом.
Значит, все это не привиделось - здесь утонули с машиною люди.
Сном было другое, теперь очевидное: его детей, его жену и его самого топили отсюда далеко. Там не было льда.
Он распахнул телогрейку, раздвинул рубаху, пальцами пощупал, а потом посмотрел на два шрама, два сиреневых пулевых рубца.
- А-а-а-а! - громко закричал он.
Но все осталось по-прежнему: замерзшая река, снежная пустыня вокруг.
Медленно, еле волоча ноги, он пошел к землянке, сел возле нее на скамейку. А потом вдруг вскочил и что было сил ударил с размаху по скамейке. Руку пронзило болью, лопнула кожа, и полилась кровь. Сашка лизнул ее: соленая.
Рука болела, и кровь текла, а вокруг ничего не изменилось: заснеженные холмы, ледяная река, тот берег в белесом тумане. Пробужденье не приходило. А значит, все было явью.
Не заходя в землянку, он пошел той набитой тропою, которой ходил много раз: берег, снег, белокорые осокори, колючие кусты шиповника с сухими ягодами.
В жидких серых облаках над снежной белью поднялся и повис оловянный зрак солнца. Вчерашняя метель местами вовсе схоронила тропу рифлеными переметами снега. Но путь был известный, хотя и странный: словно не был здесь никогда, но много раз во сне проходил этой дорогою. А теперь узнавал знакомое, удивляясь.
На разъезде рыбаки уже поднялись. Михалыч стоял во дворе.
- А-а, Сашка... - сказал он. - Греться пришел?
- Где Сашка, где?
Михалыч опешил, потом произнес мягко:
- Ну, ты - Сашка. Кто же еще?
- Я - Сашка...