- Все в порядке, - отрапортовал он, выскакивая из машины. - Чугаев у ямы с тремя бабами.

- А Якова почему нет?

- Яшка сидит в ручье. Тормоза отказали.

Уледев говорил в сторону. Дегтярные шальные глаза его навыкате подозрительно блестели.

- Ты что, с утра прикладывался?

Васька нахмурился, сдвинул с затылка красный перепачканный солидолом берет, но врагь он не умел:

- Только наркомовскую. Сотнягу, по-теперешнему.

- Вот что, Уледев. Ежели еще замечу, уволю. Последний раз предупреждаю.

- Ну, Ананий Егорович, на войне сто грамм разрешались, а тут... И на погоду скидка нужна. Ежели я из строя выйду...

Ананий Егорович не стал слушать. Девушки уже навьючивали машину. Он взял свободные вилы-тройчатку, принялся помогать им. Горох был тяжелый, лопушистый.

С поднятой охапки потоками стекала вода, попадала за воротник. Время от времени он подбадривал девушек:

- Так, так, девчата! Хорошо!..

- Давай, давай, девахи! Веселей! - покрикивал, вторя ему, Васька. Женихи из деревни смотрят.

Кто-то накрыл его сзади мокрой охапкой гороха.

Васька закричал благим матом, забегал по полю. Но это была шутка, и все кончилось смехом.

Машину навьючили быстро, а потом, упираясь руками в борта кузова, помогали ей выбраться на луг: колеса буксовали, вязли до осей.

Якова, второго шофера, все еще не было. Застрял, видно, основательно. И колхозники не спешили на поле.

Высокий кустистый угор, на котором горбилась деревня, то тут, то там курился белыми дымками. Пускай гибнет сено, пускай пропадает горох, а мы баню топим. Середи бела дня. Девушки в ожидании машины сбились на твердой обочине поля. Нюра Яковлева, зябко поводя плечиком, начала стряхивать со своей красивой кофточки налипшую зелень.

- Иди, Нюрка, ко мне под плащ. Замерзнешь, - сказала Эльза, бригадир доярок.

- Вот еще! Сама-то ты не замерзни.