Детство - вообще малоприятная штука, солдат в этом убедился давно. Особенно если потеряешь родителей и окажешься на содержании престарелой бабушки. И все-таки он держался, он хотел учиться, была давняя мечта институт иностранных языков. Английский язык, французский - безразлично, лишь бы уехать. Куда? Все равно куда, только бы выбраться из постылого "поселка городского типа", где после смерти бабушки его никто не любил и он никого не любил тоже. Но в институте он срезался на первом же экзамене - сочинении на тему "Я знаю - город будет, я знаю - саду цвесть" и скоро очутился в армии.
"Учебка" запомнилась ему непрекращающимся годичным кошмаром, муштрой и гнетом, когда невозможно было понять, для чего вся эта формалистика, для какой надобности. Логика воинских уставов угнетала своей алогичностью, бессмысленность военных порядков отупляла чувства, на занятиях в классах и на плацу он вроде бы отсутствовал и всегда хотел спать.
Оказавшись после "учебки" в полку, он надеялся, что тут многое будет иначе, что тут - порядочные молодые офицеры, воспитатели и защитники солдат. Но скоро понял, что ошибся: офицеры жили собственной жизнью, зачастую далекой от скрытной жизни солдат. В казарменной толчее, в свободное вечернее время царили иные порядки, чем те, которые предписывались в уставах и были развешаны на стенах Ленинской комнаты. Как-то перед вечерней поверкой сержант Дробышев уронил под койку футляр от зубной щетки и обернулся к солдату: "А ну подними!" Вместо того чтобы беспрекословно исполнить приказ, тот коротко бросил: "Сам подними" и тут же полетел в проход от неожиданного удара в лицо. Он не догадался, что сержант умышленно уронил футляр, чтобы заставить его поднять, и эта недогадливость стоила ему багрового фонаря под глазом.