-- Gloria Romanorum! Слава римлян! Э, да что вспоминать,--все равно не воротишь,--махнул он рукой и, подышколяров:

Не обмолвлюсь натощак Ни единой строчкой. Я всю жизнь ходил в кабак И умру за бочкой. Как вино, я песнь люблю И латинских граций,-- Если ж пью, то и пою Лучше, чем Гораций. В сердце буйный хмель шумит, Dum vinum potamus -Упиваясь вином (лат.). Братья, Вакху пропоем: Те Deum laudamus!" Тебя, Бога, хвалим. (лит.)

Закашлялся и не кончил.

В комнате уже было темно. Джованни с трудом различал лицо собеседника.

Дождь пошел сильнее, и слышно было, как частые капли из водосточной трубы падают в лужу.

-- Так вот как, монашек,--бормотал Мерула заплетающимся языком.--Что, бишь, я говорил? Жена у меня красавица...

Нет, не то. Погоди. Да, да... Помнишь стих: Tu regere imperio populos, Romatie, memento'. Римлянин, помни, что ты управляешь народом (лат.). Слушай, это были исполинские люди. Повелители вселенной!..

Голос его дрогнул, и Джованни показалось, что на глазах мессера Джордже блеснули слезы.

-- Да, исполинские люди! А теперь -- стыдно сказать... Хоть бы этот наш герцог миланский, Лодовико Моро. Конечно, я у него на жалованье, историю пишу наподобие Тита Ливия, с Помпеем и Цезарем сравниваю зайца трусливого, выскочку. Но в душе, Джованни, в душе у меня...

По привычке старого придворного он подозрительно оглянулся на дверь, не подслушивает ли кто-нибудь,-- и, наклонившись к собеседнику, прошептал ему на ухо:

-- В душе старого Мерулы не угасла и никогда не угаснет любовь к свободе. Только ты об этом никому не говори. Времена нынче скверные. Хуже не бывало. И что за людишки-смотреть тошно: плесень, от земли не видать. А ведь тоже нос задирают, с древними равняются! И чем, подумаешь, взяли, чему радуются? Вот, мне один приятель из Греции пишет: недавно на острове Хиосе монастырские прачки по заре, как белье полоскали, на морском берегу настоящего древнего бога нашли, тритона с рыбьим хвостом, с плавниками, в чешуе.