Впрочем, что говорить, - много слез и крови скрывается за блестящим огпсм самоцветов, пожалуй, помнят это еще наши бабушки, но и они не любят рассказывать...
Я был первый раз на балу, меня туманили эти камни, этот нежный запах топчайших духов, этот мягкий колорит привезенных экcпpeccoм из Ниццы фиалок, меня дурманили слова моего спутника, одного из представителей московской знати, его намеки на то, что эти камни много могли бы рассказать о себе и веселого и страшного, могли бы оживить много картин страсти и гнева, злобы и преступлений.
- Ну пойдем! - сказал мне мой спутник, с усмешкой смотря на мое растерянное лицо. - Я вижу, тебе не по нутру эта роскошь.
...Наконец мы на Риддере. Целый день, сгибая спипы, ходим мы по подземным ходам, следим за мощными жилами серебристой свинцовой руды, собираем в пустотах и расщелинах кристаллики горного хрусталя, ципковой обманки, - мы целиком под впечатлением алтайских богатств. Все-таки как хорошо, когда снова выходим на солнышко: как ослепительно ярко горят снега Белков, шумит, бежит Громотуха, ласково и пышно разливается вокруг нас дивная алтайская природа, полная красок и цветов.
- Ну, теперь осталась только обогатилка! Там на столах Вильфлея ты увидишь, что делается с нашей рудой.
Дрожит деревянное здание дробилки, мощные щеки из марганцовистой стали сжимают п своих неумолимых тисках серую, невзрачную руду. Грязный водный поток увлекает растертую руду по я,елобам на большие столы, - они медлеппо, как-то неверно качаются, то содрогаясь судорожными движениями, то снова плавно покачиваясь на своих неустойчивых осях. Дрожат.