Он был добродушный малый и имел поговорку: "Тот не человек, кто здесь не побывает". Зато другой персонаж, молчаливый старшина, водивший на допросы, имел таинственно-страшноватый вид. Было здесь несколько строго определенных категорий обвиняемых и, соответственно, видов обвинения: дезертирство, измена Родине, антисоветская агитация. Были солдаты, сидевшие обычно парами по одному делу за разговоры между собой. Разговоры о том, что, де, их деревни недалеко, и можно было бы туда ускользнуть.

Таких, которые действительно удрали из части, я не видел, хотя думаю, что в принципе подобные случаи могли быть. А вот только ведших об этом разговоры обвиняли или в дезертирстве, если деревня их была еще на советской стороне, или в измене Родине, если деревню уже успели занять немцы. "Дезертиров" обычно приговаривали к десяти годам "с отправкой на фронт" и направляли их в штрафные роты. "Изменников Родины" большей частью приговаривали к расстрелу. Расстрел изредка заменялся десятью годами лагерей по помилованию судебными органами армии.

Обе эти категории "преступников" обычно бывали представлены или детьми (мобилизованными досрочно в прифронтовой полосе), или стариками. Я помню две пары таких мальчиков и двух "стариков", взятых по какому-то не вполне вразумительному доносу. Старики упирались, но после долгого сидения в "карцере" раскололись. Выяснилось, что однажды один из них сказал другому: "Знаешь, наше село недалеко отсюда, и если бы мы с тобой захотели, то могли бы туда уйти". На что второй (это был очень симпатичный украинец, фельдшер Дмитренко) возразил: "Что ты, Господь с тобой, нас бы поймали и расстреляли". После этого разговора прошло порядочно времени, и ни один из них никуда не ушел. Однако когда они признались в этом разговоре, то фельдшер Дмитренко получил за "недонос" (статья 58-12) десять лет, а его приятель за "измену" был приговорен к расстрелу.

Были солдаты и офицеры, бежавшие с поля боя. Собственно, во время отступления происходило непрерывное бегство с поля боя.