Все, конечно, услышали это. Все, конечно, увидели, как, вынув изо рта трубку, он смотрит на меня, мигая.

- То есть как это, "коптят амуров"? - спросил он. - Как с окороками это делают, что ли?

- Почему с окороками? - спросил я обиженно.

- Надо было сказать - "закапчивают" или "покрывают копотью". А "коптят амуров" - это получается, что копченые амуры.

Первым захохотал наиболее среди нас чувствовавший юмор Катаев. В следующую минуту хохотали уже все...

- Не обижайся! - слышу я голоса товарищей. - Алексей Николаевич прав!

Я тоже знаю, что прав, но чересчур уже ошеломительно падение с высоты. Боже мой, "копченые амуры"... И это мне, которого окружили музыкой таких "красивых" слов, как "Пушкиниана"!

- А по-моему, - начинаю я оправдываться, - если...

- Брось! Брось! - кричит Багрицкий. - Неграмотно! Позор, что мы сами этого не заметили! Брось!

Может быть, я выбежал бы из зала, если бы не случилось того, что случилось: вдруг прозвучала обращенная ко мне реплика Толстого, которую он произнес с какой-то необыкновенно товарищеской интонацией:

- Нет, правда, Олеша, ведь черт знает что - копченые амуры!

Уже одно то, что он так скоро постигнул мою трудную фамилию, переполняет меня радостью, - а тут еще эта товарищеская интонация в обращении ко мне знаменитого и так нравящегося мне писателя... О, ни следа не осталось от обиды, ни следа!

- Ведь черт знает что, а?

И я соглашаюсь, что действительно черт знает что.

"Да, но как я буду жить дальше, подшибленный критикой ни больше ни меньше, как Алексея Толстого?" - проносится у меня в мыслях.

- Сколько раз я и у себя замечаю подобные ляпсусы, - говорит Толстой, как бы читая мои мысли. - У-у, как внимательно надо работать! Вот вы, я вижу, считаете меня мэтром. А я чувствую себя учеником. Ни вы, Олеша, не мэтр, ни я не мэтр. Ведь вам иногда приходит в голову, что вы мэтр?