"Блажен, кто, начиная мыслить, охранен наставником... У меня наставника не было".
Такими прекрасными и грустными словами писатель Юрий Олеша вспоминал свое отрочество.
Рвались кто куда, не зная пути. Юрий Олеша, как и друг его юности Эдуард Багрицкий, сослепу ударился в эстетизм. Но пришла Революция, сдунула эту политуру красивости и развернула иной маршрут.
Багрицкий принял его раньше и решительнее. Он всегда тяготел более к простонародным кварталам - к Дальницкой, к Пересыпи, к Сахалинчику, к рыбакам, к грузчикам, к железнодорожникам с их исконными бунтарскими навыками.
Впоследствии, вспоминая о Багрицком, Олеша писал:
"Может быть, Багрицкий наиболее совершенный пример того, как интеллигент приходит своими путями к коммунизму".
В сущности, Олеша писал это и о самом себе, хотя его путь был обрывистее.
Тот же город, но не тот раскрой его. С одной стороны Одессу омывает море, с другой - степь. Степь украинская, море многоязычное. А среди украинских сел были болгарские, немецкие, еврейские, эстонские земледельческие колонии.
В самом городе много чехов - музыкантов и латинистов, много немцев из гимнастического общества "Турн-ферейн", из школ "Анна-шуле", "Пауль-шуле", англичан из Индо-Европейского телеграфа. Из клуба "Огниско" Ольга Владиславовна Олеша приносила польские книги. В оперном театре почти ежегодно играли итальянцы. О Баттистини! О Карузо!
И все же Одессу нельзя было назвать космополитической в том дурном смысле этого слова, который был придан ему вскоре после второй мировой войны. Все - "и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений" сплавлялось в мартене великой русской культуры. Украинский язык был под запретом. Царское правительство вставило кляп в рот украинской культуры. Только после Революции мы впервые узнали все очарование Тычины и восхитились мощью Хвылевого.