А затем Сорен стал свидетелем самого странного разговора на свете.

— Правиш прак нрагг граш муоки, — прорычал белый медведь.

— Правда? — переспросила Эглантина.

«Неужели она в самом деле его понимает или просто притворяется? Клянусь хвостом, это сплошное притворство!» — подумал про себя Сорен.

— Что он сказал, Эглантина?

— Я не совсем поняла… Что-то насчет леммингов и…

— …и мышей, и прочих мелких… существ… которых едят совы, — пророкотал медведь.

— Что? — переспросил Сорен. Потом изумленно заморгал. Выходит, Эглантина действительно что-то понимает!

— Йа! Йа! — закивал тяжелой головой медведь. Пасть у него была огромная, как дупло. Наверное, все четыре совы легко могли бы там поместиться. — Я… не учить сову, чем ей питаться. Грызуны противные… Никогда не возьму в пасть змею. И вы не говорить медведю, что ему есть! Мишнахт?

— Он спрашивает — ты понял? — перевела Эглантина. — Ты ведь понял, правда? — переспросила она покровительственным тоном, который ужасно не понравился Сорену. Но сестра уже снова повернулась к медведю и закивала головой: — Да, мы мишнахт!

— Гунда, гунда, — проурчал огромный хищник.

Эглантина открыла было клюв, чтобы перевести его слова брату, но тот перебил ее:

— Я все понял. Он сказал: «Хорошо».

— Я никогда не есть детей.

— Не ест детей, — снова кивнул Сорен.

— И сов тоже? — пискнул Копуша, зависший в небе на внушительном расстоянии от медведя.

— Нахсун! Буэээ! — медведь сделал вид, будто его тошнит.

В горле у него что-то заклокотало. — В совах нет жира. Ненавидеть перья!

— Полностью с вами согласен, — кивнул Копуша, но отлетел подальше.

Теперь медведь смотрел прямо на Сорена. Внезапно льдина резко накренилась, и Сорен с Эглантиной беспомощно заскользили по направлению к зверю.