Сидя напротив и осторожно придерживая рукав кимоно, она подливала вино. Гость молча курил и небрежно ворошил рукой свои чуть вьющиеся каштановые волосы.

- Люди веселятся в день рождения, а вам, наверное, скучно у нас, вымолвила наконец японка.

- Сколько тебе лет? - голос иностранца прозвучал неожиданно тепло.

- Двадцать три.

- Вот если тебе доведется встретить сорок так же далеко от родных мест, как мне, - поймешь, что это за событие.

Несколько дней спустя Зорге встретил Ханако в магазине граммофонных пластинок и дружески улыбнулся ей.

- Ты так старалась скрасить мое сорокалетие, что придется тебя наградить, - пошутил он. - Бери в подарок любую пластинку.

Ханако выбрала запись итальянского певца Джильи. Зорге - "Героическую симфонию" Бетховена.

Потом они часто слушали ее вместе. Зорге глубоко откидывался в кресле, забывая о сигарете, целиком захваченный вихрем бушующих страстей. А японке казалось, что бетховенская музыка написана специально для того, чтобы раскрыть перед ней душу этого человека, помочь понять и оценить ее красоту.

Уйдя из "Золота Рейна", Ханако стала брать уроки пения. Как-то она спросила Рихарда:

- Верно ли говорят, что из всех языков итальянский самый музыкальный и певучий?

Зорге посмотрел на нее долгим взглядом:

- Самые красивые песни, девочка, русские.

Ханако обрадовалась: среди ее любимых пластинок была "Дубинушка" Шаляпина. Она стала расспрашивать о русских народных напевах. Но Зорге резко оборвал разговор и ушел наверх, сказав, что ему надо работать.

Такое, впрочем, случалось редко. Зорге был прекрасным и неутомимым рассказчиком. Японка часто не знала, чему больше удивляться: тому ли, как много знает этот человек, или тому, как много вещей его интересует. Ханако была начитанной для девушки своего поколения. Она увлекалась французской и русской литературой. Но Зорге своими расспросами часто ставил ее в тупик. Он восхищался стихами из "Манъйосю", штудировал японский эпос - "Кодзики", "Гэндзи моногатари".