- Клопов своих перевозят!

Это сказала девушка Лизочка, проводник вагона, в кондукторской спецовке, в толстых серых чулках на толстых ногах, с зеленым, сильно выгоревшим флагом в руке.

Она подружилась с Феней, жалела ее и носила кипяток.

Под окнами международного прошел мальчик. Он остановился и долго читал, задрав голову, пыльную медную надпись.

- Спальный вагон прямого сообщения, - сказал он, - а они не спят.

Был день.

Удивленный мальчик пошел дальше, кидая камешки в колеса вагонов. Из окна на него смотрели иностранцы в шляпах. На столиках перед окнами в стаканах были бело-зеленые пучки ландыша. Стаканы - в серебряных подстаканниках. Сухарики

в пергаментной бумаге. И тяжелые медные пепельницы, полные прекрасных окурков.

Феня ехала в жестком из-под Киева, через Москву. В Москве пришлось перебираться с Брянского на Казанский. Огромное расстояние!

На уровне изрядно вздутого живота она впихивала мешок на площадку трамвая.

Ее толкали локтями. Ее подсаживали, ругали, жалели, жали.

Она утирала пожелтевший пятнистый нос уголышком шали. Утирая нос, она осторожно отставляла плохо сгибающийся, набрякший безымянный палец с серебряным кольцом.

В горячем кулаке она зажала платочек с завязанными деньгами.

Кольцо она купила сама. Хоть не расписывалась с Костей в Совете, а все же, когда увидела, что придется рожать, - купила кольцо и надела. Все равно - считала себя замужней и ехала к тому, кого считала мужем. Ехала расписаться.

А он ее, может, и знать не желает. Наверно, давно с другой спутался. Кто его знает!

Она даже толком его адреса не знала. Но слишком заскучала, и рожать в первый раз страшно сделалось.

Поехала.

У Казанского вокзала она мучительно сходила с задней площадки. Сходила она задом, задерживая публику, обнимая мешок и обливаясь жарким потом.