СВЕТЛАНА (не меняя позы, ровным голосом). Мобилизуйся, папка, ведь ты - старый боец.

АБРОСКИН (долго смотрит на нее, потом, хватив кулаком по столу, вскакивает). К черту! Когда люди избавятся от этого проклятия? Ведь ты же вся в пружину сжата, вокруг тебя прочерчен круг. Дочка, над тобой зло подшучивают! Когда это кончится?

СВЕТЛАНА (глухо). Лучше этого нет ничего на свете.

АБРОСКИН. А общество, а история, а наука? А жизнь? Все, что было с тобой раньше, ты забываешь, когда над тобой прочерчивают круг? Ты становишься гладкой и закрытой, к тебе не подступись! Или ты забыла, как вы жили с мамой без меня?

СВЕТЛАНА. Это давно было.

АБРОСКИН. Ой, конечно, давно! Без меня вы жили давно, Сталин умер очень давно, война была сто лет назад, а революция вообще бог знает когда... Все для вас было давно!

СВЕТЛАНА. Не нервничай.

АБРОСКИН. А как же мне не нервничать? Магические круги чертили и надо мной, но я хотел бы попытаться пробиться к разуму, представить - вот этот человек такой, а этот другой, мне не было безразлично.

СВЕТЛАНА. А мне безразлично, какой он, важно, что он - это то самое.

АБРОСКИН (решительно). Это не любовь!

СВЕТЛАНА. А кто тебе сказал, что это любовь?

АБРОСКИН (с жалкой иронией). Благодарю за содержательную беседу. (Уходит.)

СВЕТЛАНА. Ты в институт?

АБРОСКИН. Да-да, в институт. (Выходит на авансцену к стеклянному киоску, замечает в другом углу Кисточкина и Треуголъникова, весело беседующих и выпивающих.) Вот он сидит, герой дня. Это деятель новой формации, а что я знаю о нем? Крутит у себя в комнате модернистский джаз, а статьи пишет вполне на уровне, даже более того.