ИГОРЬ (проходит мимо них). Привет! Кир на весь мир с утра пораньше?

КИСТОЧКИН (явно играя для Треугольникова). Игорь, мы тут спорим с товарищем о Джоне Маклафлине. Как ты к нему относишься?

ИГОРЬ (сразу преображается). Я всегда сочувствовал Джону! Всегда сочувствовал его поискам!

КИСТОЧКИН (Треугольникову). Ты понял, он сочувствует Джону Маклафлину! (Игорю.) А у самого у тебя к чему больше душа лежит?

ИГОРЬ. Я стараюсь играть в разных манерах и в разных составах, но больше всего, как ни странно, люблю диксиленды.

КИСТОЧКИН (Треугольникову). Сейчас скажет: в них есть мечтательность и наивный секс.

ИГОРЬ. В них есть мечтательность и наивный секс.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Ну и дела!

КИСТОЧКИН (Игорю). Вот товарищ с Севера приехал, он не понимает твоей любви к джазу. Строителям коммунизма, понимаешь ли, джаз не нужен, рок не нужен, вся эта херня не нужна. Им песни нужны, романтика!

ИГОРЬ (запальчиво). Это ошибка, заблуждение. Джаз - ведь это тоже романтика, товарищ! О, будет когда-нибудь у меня огромный потрясный концерт! Товарищ, я берусь в один вечер привить вам любовь к джазу!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Продолжай, продолжай, кореш!

Игорь берет трубу и начинает играть свою тему. Он играет, закрыв глаза, забыв обо всем на свете.

КИСТОЧКИН (Треугольникову). Смешно?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (хмуро). Очень.

КИСТОЧКИН (Игорю). В молочную кухню опоздаешь, парень!

Игорь играет.

КИСТОЧКИН. Игорь, за прикормом опоздаешь!

Игорь играет.

КИСТОЧКИН. Ох, достанется тебе от Элки!

Игорь играет.