СВЕТЛАНА (хрипло). Нет, не могу, пусти!

КИСТОЧКИН (сорвавшись). Мещанка, тебе что, штамп нужен в паспорте?

СВЕТЛАНА (взяв себя в руки). Ну-ка, пусти, поэт!

Вырывается и уходит четким, деловым шагом.

КИСТОЧКИН. Такая лирика пропала зря!

Медленно бредет по просцениуму, насвистывает, останавливается в центре, поворачивается спиной к залу, освобожденно потягивается. За ним окна большого дома. Одно за другим окна гаснут, дом выплывает из ночи мрачным романтическим силуэтом. Слышен чей-то храп, писк ребенка, стук будильника, обрывки уже слышанных нами разговоров.

КИСТОЧКИН. Засыпает жилмассив, кооператив и коллектив. Спят мои пупсики, а в них идут необратимые процессы, облысение и склероз. Накушались, подсчитали, сколько дней до получки, прочли мой фельетон и бай-бай... Спите, пупсики, спите, труженики, светики-пересветики...

По просцениуму проходит Суровый в Лиловом, останавливается, глядит на Кисточкина. Тот медленно к нему поворачивается и смотрит на него выжидательно.

СУРОВЫЙ. Тра-та-та, тра-та-та, мы возьмем с собой...

КИСТОЧКИН. Кота.

СУРОВЫЙ. Чижика...

КИСТОЧКИН. Собаку.

СУРОВЫЙ. Петьку...

КИСТОЧКИН. Забияку.

СУРОВЫЙ. Обезьяну...

КИСТОЧКИН. Попугая.

СУРОВЫЙ. Вот компания какая!

Раскланивается с Кисточкиным, уходит. Тот смотрит ему вслед.

ЗАНАВЕС

ПРОЛОГ ВТОРОЙ

Та же площадка перед домом, что и в прологе. Слева на авансцене закрытая еще продпалатка - стеклянный ларек. Справа - столик летнего кафе с поставленными на него ножками вверх стульями. Рассвет. Огибая продпалатку, выходит человек в старой кожаной куртке, в протертых джинсах, тяжелых ботинках. Это Треугольников.