"О, Кирилл, произнесла, нисколько не удивившись моей "осведомленности" Елена Константиновна, словно возражая мне или другому, невидимому, но вечно присутствующему собеседнику. - Но зачем же возвращаться к Кириллу? Он прожил и пережил все, что ему было определено, но был совершенно бессилен добавить к этому хоть что-нибудь от себя. Ну как Брюсов в поэзии. Провидение осталось к нему равнодушным. Когда я закрываю глаза, я не вижу Кирилла Эльвермеля. Я вижу дядю Вадю и Михаила Ивановича, Сатану и Ангела". "Ну, полно вам, милая Елена Константиновна, развязно возразил я, уже опасаясь, что, по мере ее разрешения, задача с двумя неизвестными превращается в задачу по крайней мере с тремя. - Да и не было ли с вашей стороны предвзятости в отношении к дяде Ваде в этой истории?" - "Нет, - твердо сказала Елена Константиновна, - мне еще не было и пятнадцати лет, когда я точно узнала, что он решил предать всех нас Духу Трансцендентального Зла во имя конечного торжества Света в падшем космосе. Света, который несет Люцифер. На свете не было человека доблестнее Михаила Ивановича, но и он однажды папе признался, что всякий раз, когда ждет прихода Вадима Сергеевича, втайне надеется, что тот не придет". - "Но не был ли сам Михаил Иванович... ну... немного авантюристичен?" - решил я рискнуть в последний раз, уже серьезно боясь, что беседа устремляется в бесконечность - и, чтобы разрешить ее, мне придется последовать за Еленой Константиновной в "ее" другой мир. "Да, безусловно, - неожиданно согласилась Елена Константиновна. - Но он всегда действовал на свой страх и риск. Никогда ни на кого не опирался и никого не подводил. А за дядей Вадей всегда что-то стояло, мягкое и ненадежное. Но дело не только в дяде Ваде. Уже маленькой девочкой я почувствовала, как атмосфера предательства сгущается, концентрируется в людях, и они становятся предателями. Не потому, что хотят, а потому, что могут ими быть. И ни в ком я этого так сильно не чувствовала, как в нем. При этом, однако, он сделал немало добра разным людям".