Но с годами это "иное" перестало превращаться в героя повести: присяжный поверенный Грибунин, студент-лицеист фон Мек и штабс-капитан Фанагорийского полка Абрамов отбили ей охоту к героям. "Иное" стало чем-то неуловимым, но более волнующим, тем, что должно наступить, иначе нет жизни. Маше казалось, настанет минута, когда, словно взрывом, раскроются все чувства и вместо сна начнется цветение. Эта минута была в странной связи со всем: с церковными куполами, галками, ветром, весной, с прохожими и с теми, кто невидим за окнами в домах. Поэтому так часто волновали Машу на улице красивые лица и нищие, трясущие рубищем и обрубками рук. Иногда казалось, она чувствует отовсюду глухую, сдавленную, нетерпеливую тревогу толпы. А сегодня к тому же был ветер, галки и почему-то слишком рано начали звонить в церквах.

Едва справляясь с юбкой, Маша добежала до Лубянки, досадливо локтем отмахнулась от какого-то черного господинчика, сбоку подъехавшего с сигарой под самую шляпу, на бегу деловито оглянулась на витрину с корсетами и уже спокойно пошла вниз по Кузнецкому. Здесь ветер дул в спину. На больших часах над тротуаром подпрыгнула минутная стрелка, указав без пяти три. Надо было торопиться к обеду, а тут еще мешала пройти толпа, окружавшая панического мальчика, который вопил: "Вечерняя! Прорыв фронта!" Протискиваясь, Маша толкнула высокого военного, с усмешкой читавшего газетный листок, извинилась, еще раз подняла глаза на него, ахнула и уронила все свертки.

Ровно четыре весны назад, когда за Машей, кончавшей гимназию, ухаживал знаменитый адвокат, любимец дам, либерал и остряк Грибунин, с львиной гривой и разнеженными губами, в дому Остаповых случилось странное происшествие. Это было в мае, вечером. У дяди Григория только что кончилось заседание какой-то комиссии, во всяком случае, не совсем благонадежной, и гости разговаривали в столовой; яркий свет оттуда сквозь растворенную дверь ложился на паркет неосвещенного зала.